Вдохновенные бродяги

I

"Скасками" назывались в России сообщения, которые "бывалые" люди, по
возвращении из своих удалых прогулок, подавали своим милостивцам или
правителям, а иногда и самим государям. В "скасках" удальцы обыкновенно
повествовали о своих странствиях и приключениях, об удали в боях и о
страданиях в плену у чужеземцев, которые всегда старались наших удальцов
отклонить от любви к родине и привлечь богатыми дарами в своё подданство; но
только наши люди обыкновенно оставались непоколебимо верны своему царю и
отечеству и все соблазны чужих людей отвергали и постыждали, а потом этим
вдохновенно хвастались. Более или менее интересное сочетание былей с
небылицами в этом роде составляет главное содержание всех "скасок", а
характерные черты их бродяжных героев - это отвага, терпенье и верность. За
эти добродетели скасочники просили себе награды, и "скаска" затем и
подавалась. "Скаскам", которые сочиняли о себе вдохновенные бродяги, у нас
легко верили, их читали заместо путешествий, и они доставляли удовольствие
высоким лицам, которые не читали ничего лучшего, а составители "скасок"
получали через это славу от соотчичей и награды за удальство от правителей и
государей.
Разумеется, до полных результатов в этом роде достигали не все
"скаски", а только такие, которые были сложены особенно хорошо, то есть
любопытно и "лестно" в патриотическом смысле. Таким милостивцы давали
"высший ход" и сочинения эти доходили до царских палат и теремов, откуда
вдохновенным сочинителям исходило "царское жалованье". И кроме того, после к
ним уже никто не смел вязаться с требованием ответа за "шатательство" и за
какие бы то ни было старые неисправности, так как "кого царь пожаловал, того
и бог простил".
При императоре Петре I, с изменением, происшедшим в понимании русских
людей, "скаски" вдохновенных бродяг потеряли своё значение в обществе:
невежественные люди ими ещё интересовались, но петровские грамотеи,
ознакомившиеся с лучшими произведениями, перестали интересоваться
"бродяжными баснями". А главное, деловитый царь не любил потворствовать
глупостям, и "скасочников" прямо стали называть неучтиво "бродягами" и бить
батогами.
Такая суровость не давала вдохновению бродяг простора, и "скаски" их
было перевелись или оставались только в сфере преданий, живших в "местах
заключения". Это была устная, "острожная словесность", но нынче вспомнили и
о "скасках" и дали недавно русскому обществу любопытный и будто бы последний
образчик такого произведения, которое очень понравилось самой сильной
современной русской газете, которая указала на это, как на прекрасную и
достойную внимания вещь. Но на самом деле "скаски" в добросовестной
литературе не могут получить похвалы, а должны получить прежде всего
разъяснение их достоинств.
Настоящий очерк должен быть опытом в этом роде.

II

В истекающем 1894 году, в "Чтениях Моск<овского> Общ<ества> Ист<ории> и
Древн<остей> России" напечатаны две челобитные со "скасками", поданные в
1643 г. царю Михаилу Феодоровичу "турскими полонениками", калужским
стрельцом Иваном Семёновым Мошкиным и московским посадским человеком Якимом
Васильевичем Быковым.
Редакция большой и самой влиятельной теперь петербургской газеты
заинтересовалась этим документом и воспроизвела "скаску" с полным доверием
ко всему, что там сказано. Она прямо назвала "скаску" Мошкина и Быкова
"Достоверным источником, который обстоятельно рисует быт чужих стран и
предприимчивость, бескорыстие и патриотизм русских людей".
Думается, что если бы газета знала, какими людьми и с какими целями
составлялись такие "челобитные со скасками", то она наверно предпочла бы
просто перепечатать "скаску", как любопытный образчик этого рода
письменности, и не стала бы заверять "достоверность этого источника", явная
лживость которого до того очевидна, что несмотря на давность событий и
отдалённость места описанных происшествий, а также на полное отсутствие
проверочных сведений - лживость "скаски" всё-таки легко доказать из неё же
самой, что мы сейчас же и попробуем сделать.
Главным сюжетом "скаски", приведённой в "Чтении Общества Истории и
Древностей", служит отважный побег некоего Мошкина, вместе с 280 русских
"полоняников" томившихся более семи лет на турецкой каторге. Побег был
устроен из Царьграда по заранее обдуманному плану с судна "каторги", которое
принадлежало Апты-паше Марьеву.
На судне, по словам Мошкина, было "250" турок и "280" русских
невольников, - значит, почти на каждого русского невольника приходилось по
одному турку. Пропорция ужасная для устройства побега, но тем занимательнее:
как это сделается.
Мошкин под Азовом украл у турок сорок фунтов пороху и спрятал их у себя
на "каторге", где их содержали так слабо и доверчиво, что они никому не
попались с своей кражей. Мошкин решился взорвать "каторгу" в море и, когда
произойдёт взрыв, уйти с судна со всеми своими товарищами, 280 русскими
полоняниками. С этою целью один раз ночью Мошкин пробрался в капитанскую
каюту, захватив с собою весь украденный пуд пороха, и заложил весь этот
заряд целиком около того места, где спал Апты-паша, и подстроил под порох
горящую головню; порох вспыхнул и произошёл взрыв, и "двадцать турок
побросало в море"; но и сам Мошкин "обгорел по пояс". Паша, однако, остался
невредим, так как он спал на "упокойном месте", и, проснувшись, поднял
тревогу. Мошкин "учал ему говорить спорно", а потом бросился на пашу и
проколол ему "брюхо". Началась схватка, после которой 210 турок были побиты,
а 40 живых закованы в железо, а из русских 20 ранены и 1 убит.

Турок было всего 250 человек. Из них сброшено в море 20, побито 210 и
осталось 40 человек, что составляет всего 270 человек. Значит, после
катастрофы на двадцать человек стало больше. Газета даже и этого не
заметила. (Прим. автора.)

Сам Мошкин был ранен стрелой в голову, правую руку и саблею - в голову
и брюхо. После победы русские под предводительством Мошкина "пошли на
судне". Идучи Средиземным морем, они побывали в "7 землях" и в Россию
вернулись через Рим, Венецию, Вену и Варшаву. Они приставали и высаживались
во многих городах и везде обращали на себя внимание и зависть иностранцев:
везде "королевские ближние люди перезывали их в свои земли на службу и
многие гроши давали". Такие богатые делали им предложения, каких, они знали,
что в родной земле им ожидать себе невозможно, но они все не соблазнялись и
плыли, и, заболтавшись по морю, попали в испанский город Мессину, где
испанский генерал увидел Мошкина и стал предлагать ему "по 20 р. в месяц", а
всем прочим "давал гроши и платья, и жалованья". Но Мошкин и все другие
русские люди не польстились на выгодные предложения чужих правительств и "не
подумали остаться в Европе".
Воздержались они от этого соблазна, "помня бога, православную веру,
свою русскую природу и государеву милость".

III

Испанский генерал и прочие вельможи, увидав, что русские люди так
верны, что не приняли сделанных им выгодных предложений, рассердились на них
и переменили с ними обхождение, и вместо прежних ласк и соблазнов начали их
донимать утеснением и скорбями. Начали они это с того, что, по приказанию
своего воеводы, "отняли каторгу (судно), со всеми животы" (т. е.
имуществом), а также отняли у них и сорок человек турок, которых
освободившиеся русские сами содержали теперь у себя в плену и надеялись
притащить их взаперти к себе "ко дворам" или продать где-нибудь в неволю, а
при опасности, конечно, не затруднились бы сбросить и за борт. Но испанцы
досмотрели, что везли на судне, и все это дело расстроили: они не только
отобрали турок и выпустили их на свободу, но ещё из самих русских взяли семь
человек под арест, вероятно для того,