Цыганы

 ЦЫГАНЫ




   Цыганы шумною толпой
   По Бессарабии кочуют.
   Они сегодня над рекой
   В шатрах изодранных ночуют.
   Как вольность, весел их ночлег
   И мирный сон под небесами;
   Между колесами телег,
   Полузавешанных коврами,
   Горит огонь; семья кругом
   Готовит ужин; в чистом поле
   Пасутся кони; за шатром
   Ручной медведь лежит на воле.
   Всё живо посреди степей:
   Заботы мирные семей,
   Готовых с утром в путь недальний,
   И песни жен, и крик детей,
   И звон походной наковальни.
   Но вот на табор кочевой
   Нисходит сонное молчанье,
   И слышно в тишине степной
   Лишь лай собак да коней ржанье.
   Огни везде погашены,
   Спокойно всё, луна сияет
   Одна с небесной вышины
   И тихий табор озаряет.
   В шатре одном старик не спит;
   Он перед углями сидит,
   Согретый их последним жаром,
   И в поле дальнее глядит,
   Ночным подернутое паром.
   Его молоденькая дочь
   Пошла гулять в пустынном поле.
   Она привыкла к резвой воле,
   Она придет; но вот уж ночь,
   И скоро месяц уж покинет
   Небес далеких облака, —
   Земфиры нет как нет; и стынет
   Убогий ужин старика.


   Но вот она; за нею следом
   По степи юноша спешит;
   Цыгану вовсе он неведом.
   «Отец мой, — дева говорит, —
   Веду я гостя; за курганом
   Его в пустыне я нашла
   И в табор н а ночь зазвала.
   Он хочет быть как мы цыганом;
   Его преследует закон,
   Но я ему подругой буд
   Его зовут Алеко — он
   Готов идти за мною всюду».



 С т а р и к



   Я рад. Останься до утра
   Под сенью нашего шатра
   Или пробудь у нас и доле,
   Как ты захочешь. Я готов
   С тобой делить и хлеб и кров.
   Будь наш — привыкни к нашей доле,
   Бродящей бедности и воле —
   А завтра с утренней зарей
   В одной телеге мы поедем;
   Примись за промысел любой:
   Железо куй — иль песни пой
   И селы обходи с медведем.



 А л е к о



   Я остаюсь.



 З е м ф и р а



   Он будет мой:
   Кто ж от меня его отгонит?
   Но поздно… месяц молодой
   Зашел; поля покрыты мглой,
   И сон меня невольно клонит...



 —



   Светло. Старик тихонько бродит
   Вокруг безмолвного шатра.
   «Вставай, Земфира: солнце всходит,
   Проснись, мой гость! пора, пора!..
   Оставьте, дети, ложе неги!..»
   И с шумом высыпал народ;
   Шатры разобраны; телеги
   Готовы двинуться в поход.
   Всё вместе тронулось — и вот
   Толпа валит в пустых равнинах.
   Ослы в перекидных корзинах
   Детей играющих несут;
   Мужья и братья, жены, девы,
   И стар и млад вослед идут;
   Крик, шум, цыганские припевы,
   Медведя рев, его цепей
   Нетерпеливое бряцанье,
   Лохмотьев ярких пестрота,
   Детей и старцев нагота,
   Собак и лай и завыванье,
   Волынки говор, скрып телег,
   Всё скудно, дико, всё нестройно,
   Но всё так живо-неспокойно,
   Так чуждо мертвых наших нег,
   Так чуждо этой жизни праздной,
   Как песнь рабов однообразной!



 —



   Уныло юноша глядел
   На опустелую равнину
   И грусти тайную причину
   Истолковать себе не смел.
   С ним черноокая Земфира,
   Теперь он вольный житель мира,
   И солнце весело над ним
   Полуденной красою блещет;
   Что ж сердце юноши трепещет?
   Какой заботой он томим?


   Птичка божия не знает
   Ни заботы, ни труда;
   Хлопотливо не свивает
   Долговечного гнезда;
   В долгу ночь на ветке дремлет;
   Солнце красное взойдет,
   Птичка гласу бога внемлет,
   Встрепенется и поет.
   За весной, красой природы,
   Лето знойное пройдет —
   И туман и непогоды
   Осень поздняя несет:
   Людям скучно, людям горе;
   Птичка в дальные страны,
   В теплый край, за сине море
   Улетает до весны.


   Подобно птичке беззаботной
   И он, изгнанник перелетный,
   Гнезда надежного не знал
   И ни к чему не привыкал.
   Ему везде была дорога,
   Везде была ночлега сень;
   Проснувшись поутру, свой день
   Он отдавал на волю бога,
   И жизни не могла тревога
   Смутить его сердечну лень.
   Его порой волшебной славы
   Манила дальная звезда;
   Нежданно роскошь и забавы
   К нему являлись иногда;
   Над одинокой головою
   И гром нередко грохотал;
   Но он беспечно под грозою
   И в вёдро ясное дремал.
   И жил, не признавая власти
   Судьбы коварной и слепой;
   Но боже! как играли страсти
   Его послушною душой!
   С каким волнением кипели
   В его измученной груди!
   Давно ль, на долго ль усмирели?
   Они проснутся: погоди!



 З е м ф и р а



   Скажи, мой друг: ты не жалеешь
   О том, что бросил на всегда?



 А л е к о



   Что ж бросил я?



 З е м ф и р а



   Ты разумеешь:
   Людей отчизны, города.



 А л е к о



   О чем жалеть? Когда б ты знала,
   Когда бы ты воображала
   Неволю душных городов!
   Там люди, в кучах за оградой,
   Не дышат утренней прохладой,
   Ни вешним запахом лугов;
   Любви стыдятся, мысли гонят,
   Торгуют волею своей,
   Главы пред идолами клонят
   И просят денег да цепей.
   Что бросил я? Измен волненье,
   Предрассуждений приговор,
   Толпы безумное гоненье
   Или блистательный позор.



 З е м ф и р а



   Но там огромные палаты,
   Там разноцветные ковры,
   Там игры, шумные пиры,
   Уборы дев там так богаты!..



 А л е к о



   Что шум веселий городских?
   Где нет любви, там нет веселий.
   А девы… Как ты лучше их
   И без нарядов дорогих,