→ → Лесков Николай → Обойденные
Этот русский роман начался в Париже и вдобавок в самом приличном, самом
историческом здании Парижа - в Лувре. В двенадцать часов ясного зимнего дня
картинные галереи Лувра были залиты сплошною и очень пестрою толпою доброго
французского народа. Зала мурилевской Мадонны была непроходима; на зеленых
бархатных диванах круглой залы тоже не было ни одного свободного места.
Только в первой зале, где слабые нервы поражаются ужасной картиной потопа, и
другою, не менее ужасной картиной предательского убийства - было просторнее.
Здесь, перед картиной, изображающей юношу и аскета, погребающих в пустыне
молодую красавицу, тихо прижавшись к стене, стоял господин лет тридцати, с
очень кротким, немного грустным и очень выразительным, даже, можно сказать,
с очень красивым лицом. Закинутые назад волнистые каштановые волосы этого
господина придавали его лицу что-то такое, по чему у нас в России отличают
художников. С первого взгляда было очень трудно определить национальность
этого человека, но, во всяком случае, лицо его не рисовалось тонкими чертами
романской расы и скорее всего могло напомнить собою одушевленные типы
славянского юга.
В трех шагах от этого незнакомца, прислонясь слегка плечиком к высокому
табурету, на котором молча работала копировщица, так же тихо и задумчиво
стояла молодая восхитительной красоты девушка, с золотисто-красными
волосами, рассыпавшимися около самой милой головки. Эта стройная девушка
скорее напоминала собою заблудившуюся к людям ундину или никсу, чем живую
женщину, способную считать франки и сантимы или вести домашнюю свару. Наряд
этой девушки был прост до последней степени; видно было, что он нимало не
занимал ее больше, чем наряд должен занимать человека: он был очень опрятен
и над ним нельзя было рассмеяться.
- Насмотрелась? - произнес по-русски тихий женский голос сзади никсы.
Молодая девушка не шевельнулась и не ответила ни слова.
- Я уже два раза обошла все залы, а ты все сидишь; пойдем, Дора! -
позвал через несколько секунд тот же голос.
Этот голос принадлежал молодой женщине, тоже прекрасной, но
составляющей резкий контраст с воздушной Дорой. Это была женщина земная:
высокая, стройная, с роскошными круглыми формами, с большими черными
глазами, умно и страстно смотрящими сквозь густые ресницы, и до синевы
черными волосами, изящно оттеняющими высокий мраморный лоб и бледное лицо,
которое могло много рассказать о борьбе воли со страстями и страданиями.
Девушка привстала с приножка высокого табурета художницы, поблагодарила
ее за позволение посидеть и сказала:
- Да, я опять расфантазировалась.
- И что тебе так нравится в этой картине? - спросила брюнетка.
- Вот поди же! Мне, знаешь, с некоторого времени кажется, что эта
картина имеет не один прямой смысл: старость и молодость хоронят свои
любимые радости. Смотри, как грустна и тяжела безрадостная старость, но в
безрадостной молодости есть что-то ужасное, что-то... проклятое просто.
Всмотрись, пожалуйста, Аня, в эту падающую голову.
- Ты везде увидишь то, чего нет и чего никто не видит,- отвечала
брюнетка с самой доброй улыбкой.
- Да, чего никто не хочет видеть, это может быть, но не то, чего вовсе
нет. Хочешь, я спрошу вот этого шута, что его занимает в этой картине? Он
тут еще прежде меня прилип.
Та, которая называлась Анею, покачала с упреком головою и произнесла:
- Тсс!
- Сделай милость, успокойся, не забывай, что он ничего этого не
понимает.
Дамы вышли налево; молчаливый господин посмотрел им вслед, весело
улыбнулся и тоже вышел. Они еще раз встретились внизу, получая свои зонтики,
взглянули друг на друга и разошлись.
Через две недели после этой встречи известный нам человек стоял, с
маленькой карточкой в руках, у дверей омнибусного бюро, близ св. Магдалины.
На дворе был дождь и резкий зимний ветер - самая неприятная погода в Париже.
Из-за угла Магдалины показался высокий желтый омнибус, на империале которого
не было ни одного свободного места.
- Начинается нумер седьмой! - крикнул кондуктор.
Наш луврский знакомый подал свою карточку, вспрыгнул в карету, и полный
экипаж тронулся снова, оставив все дальнейшие нумера дрогнуть на тротуаре
или греться около раскаленных железных печек бесприютного бюро.
В карете, vis-a-vis {Лицом к лицу (франц.)} против нового пассажира,
сидели две дамы, из которых одна была закрыта густым черным вуалем, а в
другой он тотчас же узнал луврскую ундину; только она теперь казалась
раздраженной и даже сердитой. Она сдвигала бровями, кусала свои губки и
упорно смотрела в заднее окно, где на сером дождевом фоне мелькала козлиная
фигурка кондуктора в синем кепи и безобразных вязаных нарукавниках,
изобретение которых, к стыду великой германской нации, приписывается
добродетельным немкам. Дама, закрытая вуалем, плакала. Хотя густой вуаль и
не позволял видеть ни ее глаз, ни ее лица, а сама она старалась скрыть свои
слезы, но их предательски выдавало судорожное вздрагиванье неповиновавшихся
ее воле плеч. При каждом таком, впрочем, едва приметном движении Дора еще
пуще сдвигала брови и сердитее смотрела на стоящую в воздухе мокрядь.
- Это, наконец, глупо, сестра! - сказала она, не вытерпев, когда дама,
закрытая вуалем, не удержалась и неосторожно всхлипнула.
Та молча пронесла под вуаль мокрый от слез платок и, видимо, хотела
заставить себя успокоиться.
- Неужто и после этих неслыханных оскорблений в тебе еще живет
какая-нибудь глупая любовь к этому негодяю! - сердито проговорила Дора.
- Оставь, пожалуйста,- тихо отвечала дама в вуале.
- Нет, тебя надо ругать: ты только тогда и образумливаешься, когда тебя
хорошенько выбранишь.
- Извините, пожалуйста,- отнесся к ундине пассажир, севший у
Магдалины,- я считаю нужным сказать, что я знаю по-русски.
Дама, закрытая вуалем, сделала едва заметное движение головою, а Дора
сначала вспыхнула до самых ушей, но через минуту улыбнулась и, отворотясь,
стала глядеть из-за плеча сестры на улицу. По легкому, едва заметному
движению щеки можно было догадаться, что она смеется.
Совершенно опустевший омнибус остановился у Одеона. Пассажир от св.
Магдалины посмотрел вслед Доре с ее сестрою. Они вошли в ворота
Люксембургского сада. Пассажир встал последний и, выходя, поднял
распечатанное письмо с московским почтовым штемпелем. Письмо было адресовано
в Париж, госпоже Прохоровой, poste restante {До востребования (франц.)} Он
взял это письмо и бегом бросился по прямой аллее Люксембургского сада.
- Не обронили ли вы чего-нибудь? - спросил он, догнав Дору и ее сестру.
Последняя быстро опустила руку в карман и сказала:
- Боже мой! Что я сделала? Я потеряла письмо и мой вексель.
- Вот ваше письмо, и посмотрите, может быть, здесь же и ваш вексель,-
отвечал господин, подавая поднятый конверт.
Вексель действительно оказался в конверте, и господин, доставивший
дамам эту находку, уже хотел спокойно откланяться, как та, которая
напоминала собою ундину или никсу, застенчиво спросила его:
- Скажите, пожалуйста, вы русский?
- Я русский-с,- отвечал незнакомец.
- Скажите, пожалуйста, какая досада!
- Что я русский?
- Именно. Я этого никак не ожидала, и вы меня, пожалуйста, простите,-
проговорила она серьезно и протянула ручку.- Сама судьба хотела, чтоб я
просила у вас извинения за мою ветреность, и я его прошу у вас.
- Извините, я не знаю, чем вы меня оскорбили.
- Недели две назад, в Лувре... Помните теперь?
- Назвали меня что-то шутом, или дураком, кажется?
- Да, что-то в этом вкусе,- отвечала, краснея, смеясь и тряся его руку,
ундина.- Позволяю вам за это десять раз назвать меня дурой и шутихой. Меня
зовут Дарья Михайловна Прохорова, а это - моя старшая сестра Анна
Михайловна, тоже Прохорова:
Рейтинг произведения:
-1 из 5
-1 из 5
Обойденные
Роман в 3-х частях
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Этот русский роман начался в Париже и вдобавок в самом приличном, самом
историческом здании Парижа - в Лувре. В двенадцать часов ясного зимнего дня
картинные галереи Лувра были залиты сплошною и очень пестрою толпою доброго
французского народа. Зала мурилевской Мадонны была непроходима; на зеленых
бархатных диванах круглой залы тоже не было ни одного свободного места.
Только в первой зале, где слабые нервы поражаются ужасной картиной потопа, и
другою, не менее ужасной картиной предательского убийства - было просторнее.
Здесь, перед картиной, изображающей юношу и аскета, погребающих в пустыне
молодую красавицу, тихо прижавшись к стене, стоял господин лет тридцати, с
очень кротким, немного грустным и очень выразительным, даже, можно сказать,
с очень красивым лицом. Закинутые назад волнистые каштановые волосы этого
господина придавали его лицу что-то такое, по чему у нас в России отличают
художников. С первого взгляда было очень трудно определить национальность
этого человека, но, во всяком случае, лицо его не рисовалось тонкими чертами
романской расы и скорее всего могло напомнить собою одушевленные типы
славянского юга.
В трех шагах от этого незнакомца, прислонясь слегка плечиком к высокому
табурету, на котором молча работала копировщица, так же тихо и задумчиво
стояла молодая восхитительной красоты девушка, с золотисто-красными
волосами, рассыпавшимися около самой милой головки. Эта стройная девушка
скорее напоминала собою заблудившуюся к людям ундину или никсу, чем живую
женщину, способную считать франки и сантимы или вести домашнюю свару. Наряд
этой девушки был прост до последней степени; видно было, что он нимало не
занимал ее больше, чем наряд должен занимать человека: он был очень опрятен
и над ним нельзя было рассмеяться.
- Насмотрелась? - произнес по-русски тихий женский голос сзади никсы.
Молодая девушка не шевельнулась и не ответила ни слова.
- Я уже два раза обошла все залы, а ты все сидишь; пойдем, Дора! -
позвал через несколько секунд тот же голос.
Этот голос принадлежал молодой женщине, тоже прекрасной, но
составляющей резкий контраст с воздушной Дорой. Это была женщина земная:
высокая, стройная, с роскошными круглыми формами, с большими черными
глазами, умно и страстно смотрящими сквозь густые ресницы, и до синевы
черными волосами, изящно оттеняющими высокий мраморный лоб и бледное лицо,
которое могло много рассказать о борьбе воли со страстями и страданиями.
Девушка привстала с приножка высокого табурета художницы, поблагодарила
ее за позволение посидеть и сказала:
- Да, я опять расфантазировалась.
- И что тебе так нравится в этой картине? - спросила брюнетка.
- Вот поди же! Мне, знаешь, с некоторого времени кажется, что эта
картина имеет не один прямой смысл: старость и молодость хоронят свои
любимые радости. Смотри, как грустна и тяжела безрадостная старость, но в
безрадостной молодости есть что-то ужасное, что-то... проклятое просто.
Всмотрись, пожалуйста, Аня, в эту падающую голову.
- Ты везде увидишь то, чего нет и чего никто не видит,- отвечала
брюнетка с самой доброй улыбкой.
- Да, чего никто не хочет видеть, это может быть, но не то, чего вовсе
нет. Хочешь, я спрошу вот этого шута, что его занимает в этой картине? Он
тут еще прежде меня прилип.
Та, которая называлась Анею, покачала с упреком головою и произнесла:
- Тсс!
- Сделай милость, успокойся, не забывай, что он ничего этого не
понимает.
Дамы вышли налево; молчаливый господин посмотрел им вслед, весело
улыбнулся и тоже вышел. Они еще раз встретились внизу, получая свои зонтики,
взглянули друг на друга и разошлись.
Через две недели после этой встречи известный нам человек стоял, с
маленькой карточкой в руках, у дверей омнибусного бюро, близ св. Магдалины.
На дворе был дождь и резкий зимний ветер - самая неприятная погода в Париже.
Из-за угла Магдалины показался высокий желтый омнибус, на империале которого
не было ни одного свободного места.
- Начинается нумер седьмой! - крикнул кондуктор.
Наш луврский знакомый подал свою карточку, вспрыгнул в карету, и полный
экипаж тронулся снова, оставив все дальнейшие нумера дрогнуть на тротуаре
или греться около раскаленных железных печек бесприютного бюро.
В карете, vis-a-vis {Лицом к лицу (франц.)} против нового пассажира,
сидели две дамы, из которых одна была закрыта густым черным вуалем, а в
другой он тотчас же узнал луврскую ундину; только она теперь казалась
раздраженной и даже сердитой. Она сдвигала бровями, кусала свои губки и
упорно смотрела в заднее окно, где на сером дождевом фоне мелькала козлиная
фигурка кондуктора в синем кепи и безобразных вязаных нарукавниках,
изобретение которых, к стыду великой германской нации, приписывается
добродетельным немкам. Дама, закрытая вуалем, плакала. Хотя густой вуаль и
не позволял видеть ни ее глаз, ни ее лица, а сама она старалась скрыть свои
слезы, но их предательски выдавало судорожное вздрагиванье неповиновавшихся
ее воле плеч. При каждом таком, впрочем, едва приметном движении Дора еще
пуще сдвигала брови и сердитее смотрела на стоящую в воздухе мокрядь.
- Это, наконец, глупо, сестра! - сказала она, не вытерпев, когда дама,
закрытая вуалем, не удержалась и неосторожно всхлипнула.
Та молча пронесла под вуаль мокрый от слез платок и, видимо, хотела
заставить себя успокоиться.
- Неужто и после этих неслыханных оскорблений в тебе еще живет
какая-нибудь глупая любовь к этому негодяю! - сердито проговорила Дора.
- Оставь, пожалуйста,- тихо отвечала дама в вуале.
- Нет, тебя надо ругать: ты только тогда и образумливаешься, когда тебя
хорошенько выбранишь.
- Извините, пожалуйста,- отнесся к ундине пассажир, севший у
Магдалины,- я считаю нужным сказать, что я знаю по-русски.
Дама, закрытая вуалем, сделала едва заметное движение головою, а Дора
сначала вспыхнула до самых ушей, но через минуту улыбнулась и, отворотясь,
стала глядеть из-за плеча сестры на улицу. По легкому, едва заметному
движению щеки можно было догадаться, что она смеется.
Совершенно опустевший омнибус остановился у Одеона. Пассажир от св.
Магдалины посмотрел вслед Доре с ее сестрою. Они вошли в ворота
Люксембургского сада. Пассажир встал последний и, выходя, поднял
распечатанное письмо с московским почтовым штемпелем. Письмо было адресовано
в Париж, госпоже Прохоровой, poste restante {До востребования (франц.)} Он
взял это письмо и бегом бросился по прямой аллее Люксембургского сада.
- Не обронили ли вы чего-нибудь? - спросил он, догнав Дору и ее сестру.
Последняя быстро опустила руку в карман и сказала:
- Боже мой! Что я сделала? Я потеряла письмо и мой вексель.
- Вот ваше письмо, и посмотрите, может быть, здесь же и ваш вексель,-
отвечал господин, подавая поднятый конверт.
Вексель действительно оказался в конверте, и господин, доставивший
дамам эту находку, уже хотел спокойно откланяться, как та, которая
напоминала собою ундину или никсу, застенчиво спросила его:
- Скажите, пожалуйста, вы русский?
- Я русский-с,- отвечал незнакомец.
- Скажите, пожалуйста, какая досада!
- Что я русский?
- Именно. Я этого никак не ожидала, и вы меня, пожалуйста, простите,-
проговорила она серьезно и протянула ручку.- Сама судьба хотела, чтоб я
просила у вас извинения за мою ветреность, и я его прошу у вас.
- Извините, я не знаю, чем вы меня оскорбили.
- Недели две назад, в Лувре... Помните теперь?
- Назвали меня что-то шутом, или дураком, кажется?
- Да, что-то в этом вкусе,- отвечала, краснея, смеясь и тряся его руку,
ундина.- Позволяю вам за это десять раз назвать меня дурой и шутихой. Меня
зовут Дарья Михайловна Прохорова, а это - моя старшая сестра Анна
Михайловна, тоже Прохорова:
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Юдоль
2. Чёртовы куклы
3. Заячий ремиз
4. Железная воля
5. Соборяне
6. Прекрасная Аза
7. Заметки неизвестного
8. Маленькая ошибка
9. Русское тайнобрачие
10. Дама и фефела
Лесков Николай
1. Юдоль
2. Чёртовы куклы
3. Заячий ремиз
4. Железная воля
5. Соборяне
6. Прекрасная Аза
7. Заметки неизвестного
8. Маленькая ошибка
9. Русское тайнобрачие
10. Дама и фефела
