Зимний день

1

Зимний, северный день с небольшою оттепелью. Два часа. Рассвет не успел
оглядеться, и опять смеркается.
В гостиной второй руки сидят за столом хозяйка и гостья. Хозяйка стара,
и вид ее можно бы назвать почтенным, если бы на лице ее не отпечатлелось
слишком много заботливости и искательности. Она зрела когда-то лучшие дни
и еще не потеряла надежды их возвратить, но она не знает, что для этого
надо сделать. Чтобы ничего не упустить, она готова быть всем на свете: это
"сосуд", сформованный "в честь" и служащий ныне "сосудом в поношение".
Гостья, которую застаем у этой хозяйки, тоже не молода. Во всяком случае,
она уже дожила до тех лет, когда можно отказаться от игры в чувства, но
она, кажется, от этого еще не отказалась. Эта женщина, без сомнения, была
замечательно хороша собою, на теперь, когда она отцвела, от прежних красот
остались только "боресты"; фигура ее, однако, еще гибка, и черты лица
сохраняют правильность, а в выражении преобладает замечательная
смешанность: то она смотрит тихою ланью, то вдруг эта лань взметнется
брыкливою козой.
Бескорыстно увлекаться этою дамой уже нельзя, но, быть может,
что-нибудь в этом роде еще возможно, если она поставит вопрос иначе. В
своей манере держаться по отношению к солидной хозяйке гостья оттеняет
что-то особенно теплое и почтительное, даже как бы дочернее, но эти дамы
вовсе не родственницы. Их соединяет дружба, основанная не на одном
согласии их вкусов, но и на единстве целей: их объединяет "metier"
[ремесло (франц.)].
Теперь они пьют чай, который подан на гараховском сервизе, покрытом
вязаным одеяльцем, и гостья сообщает хозяйке о том, что случилось
замечательного, и о том, что "говорят". Говорят о соперничестве двух
каких-то чудотворцев, а случилось нечто еще более интересное и достойное
внимания: вчера совершенно неожиданно приехала из-за границы кузина
Олимпия (*2). Это известная особа, она с давних пор посвятила себя
"вопросам" и постоянно живет в чужих краях; но когда она приезжает сюда,
она привозит с собою кучу новостей и "делает оживление". Ее жизнь есть
нечто удивительное: она не богата. О, совсем не богата! Она даже не имеет
решительно никаких средств, но при всем том она ни у кого не занимает и не
жалуется на свое положение, а еще приносит своей стране очень много
пользы.
Таких дам теперь, слава богу, есть несколько, но Олимпия занимает между
ними самое видное место. У нее большое и прекрасное родство. Она
родственница и тем двум дамам, которые здесь о ней разговаривают. Во всех
глазах Олимпия - величина очень большая, и все ей верят, несмотря на
предостережение, которое Диккенс делал против всех лиц, живущих
неизвестными средствами.
Домой, на родину, Олимпия навертывается всегда внезапно и на короткое
время: приедет, бросит взгляд, с одним, с другим повидается, "освежит
ресурсы" и уедет снова. Многие говорят, что она очень талантлива, но, что
еще важнее всего, она совершенно необходима.
Хозяйка на нее немножко недовольна и обращает внимание на то, как дует
в окна. Кроме того, она сообщает, что Виктор Густавыч сожалеет еще, что
Олимпия не хочет "ладить". Иначе она непременно стала бы очень необходима.
- Впрочем, это нимало не мешает Олимпии отлично себя держать, -
заключает хозяйка, - так как Виктор Густавыч сам ни в чем не уверен. Это
немало значит.
Гостья глядит глазами лани и этим взглядом отвечает, что она согласна,
причем делает маленькое движение брыкливой козы и взглядывает на шезлонг,
помещающийся перед камином между трельяжем и экраном.
В стороне от дам, в очень глубоком кресле за трельяжем, полулежит,
скрестив на груди руки и закрыв глаза, миловидная девушка лет двадцати
трех или четырех. Она, по-видимому, совсем не интересуется тем, о чем
говорят дамы: она устала и отдыхает, а может быть, она даже спит. Эта
девушка - племянница хозяйки; родные называют ее просто Лидия, а чужие
Лидия Павловна. Она нелюбима в своей семье, потому что ведет себя не так,
как хочется матери и братьям. Братья ее - блестящие офицеры, и один из них
уже дрался на дуэли. Лидия не в фаворе тоже и у тетки, которую она зашла
теперь навестить в кои-то веки, но и то не скрыла, что чувствует себя
здесь не на своем месте.
Хозяйка посмотрела на Лидию и сказала:
- Она спит. Впрочем, - добавила она, - если б она и не спала, это ей
все равно: она нимало не интересуется обществом. Что не касается их
курсов, того ей и не надо. Но Олимпия, в которой я не отрицаю ее ума и
связей, все-таки очень шлепнулась с тех пор, как она в свой прошлый приезд
хотела развести историю с этими высеченными болгарами. Помните, какая
тогда с этим было вышла чепуха. Они тогда прознали, что она едет, и сами
наехали сюда в большом множестве и все рассказывали, что у них будто бы
уже всех секут и что их самих будто тоже всех высекли. Олимпия хотела этим
воспользоваться, но увлеклась, и когда с ней спорили, что они хвастаются,
то она уверяла, что их будто здесь осматривали в какой-то редакции, и
потом, чтобы поднять их значение, она хотела нарочно открыть с ними бал,
но тогда стали говорить, что иностранки, пожалуй, не пойдут, потому что,
знаете, с сечеными ведь некоторые не танцуют.
- Я помню это. И, как хотите, танцевать с сечеными... Это... это очень
необыкновенно!
- Ну да! - продолжала хозяйка, - а после кто-то проведал, что это даже
и затевать не надобно, потому что эти господа будто сами себя здесь секут
в каком-то переулке, для того чтобы им удобнее было привлечь внимание...
Говорили, что Олимпия будто это и знала... Это бог весть что такое!.. А
потом опять оказалось, будто и это неправда, потому что в переулке их хоть
и секли, но совсем не для этого, а их так лечил какой-то их компатриот,
вроде массажа... Бог уж их знает, как и разобрать, что правда и что
неправда.
- Да, это вышла какая-то путаница, в которой нельзя было ничего
разобрать, кроме того, что их секли там и секли здесь.
- Вот именно - разгордьяж! И это повело к большой потере, потому что
брат Лука рассердился и не только перестал давать денег на славянство, а
даже не захотел и слушать. Он ведь, знаете, как осел упрям и прямо сказал:
"Все обман!" - и не велел пускать к себе не только славян, а и самое
Олимпию, и послал ей в насмешку перо.
- Какое перо?
- Не знаю какое, - говорили, будто сорочье перо, в шапочку.
- Да разве?
- Конечно! Вот, дескать, тебе, сорока, летай, и теперь никого не
принимает.
- На каком это основании Лука Семеныч так дорого ценит свои приемы?
- Богат и ни у кого ничего не ищет, - вот и может не принимать, кого не
хочет видеть.
- Но ведь у него никакого другого влияния и нет?
- Никакого. Но все боятся, что он их не примет.
Гостья понизила тон и спросила:
- Вы у него этой зимой были?
Хозяйка сделала отрицательный знак и проговорила:
- Он слишком колок.
- И Аркадий тоже, кажется, у него не бывает?
- Ни Аркадий, ни Валерий: он моих обоих сыновей ненавидит.
- Сварливый старик! Кого же он, однако, теперь принимает?
- Из всех родных к нему теперь вхожи только двое: брат Захар и вот она
- Лида.
Гостья кивнула головой на трельяж и улыбнулась.
- Что он принимает Лидию Павловну - это я понимаю. Не принимать людей с
весом и значением и ласкать племянницу-фельдшерицу, которая идет наперекор
общественным традициям, - это в его вкусе. Так Лука Семеныч манкирует тем,
кто желал бы быть у него принят. Но почему из всех родных второе
исключение предоставлено Захару Семенычу? Наш милый генерал такой же, как
и все мы, бедный грешник.
- Старик Захарушку щадит: "Он, - говорит, - наш брат Захар, наказан в
сытость за якшательство с дурными людьми. Пусть бог простит, что он себе
устроил".
- Ах, вот что!
Девушка за трельяжем пошевелилась. Дамы это заметили, и гостья,
улыбнувшись, промолвила тихо:
- Неужели она опять уснет?
- Наверное, - отвечала хозяйка. - Она так повсеместно: придет,