→ → Лесков Николай → Старый гений
Несколько лет назад в Петербург приехала маленькая старушка-помещица, у
которой было, по её словам, "вопиющее дело". Дело это заключалось в том, что
она по своей сердечной доброте и простоте, чисто из одного участия, выручила
из беды одного великосветского франта, - заложив для него свой домик,
составлявший всё достояние старушки и её недвижимой, увечной дочери да
внучки. Дом был заложен в пятнадцати тысячах, которые франт полностию взял,
с обязательством уплатить в самый короткий срок.
Добрая старушка этому верила, да и не мудрено было верить, потому что
должник принадлежал к одной из лучших фамилий, имел перед собою блестящую
карьеру и получал хорошие доходы с имений и хорошее жалованье по службе.
Денежные затруднения, из которых старушка его выручила, были последствием
какого-то мимолетного увлечения или неосторожности за картами в дворянском
клубе, что поправить ему было, конечно, очень легко, - "лишь бы только
доехать до Петербурга".
Старушка знавала когда-то мать этого господина и, во имя старой
приязни, помогла ему; он благополучно уехал в Питер, а затем, разумеется,
началась довольно обыкновенная в подобных случаях игра в кошку и мышку.
Приходят сроки, старушка напоминает о себе письмами - сначала самыми
мягкими, потом немножко пожёстче, а наконец, и бранится - намекает, что "это
нечестно", но должник её был зверь травленый и всё равно ни на какие её
письма не отвечал. А между тем время уходит, приближается срок закладной - и
перед бедной женщиной, которая уповала дожить свой век в своём домишке,
вдруг разверзается страшная перспектива холода и голода с увечной дочерью и
маленькою внучкою.
Старушка в отчаянии поручила свою больную и ребёнка доброй соседке, а
сама собрала кое-какие крохи и полетела в Петербург "хлопотать".
Хлопоты её вначале были очень успешны: адвокат ей встретился участливый
и милостивый, и в суде ей решение вышло скорое и благоприятное, но как дошло
дело до исполнения - тут и пошла закорюка, да такая, что и ума к ней
приложить было невозможно. Не то, чтобы полиция или иные какие пристава
должнику мирволили - говорят, что тот им самим давно надоел и что они все
старушку очень жалеют и рады ей помочь, да не смеют... Было у него какое-то
такое могущественное родство или свойство, что нельзя было его приструнить,
как всякого иного грешника.
О силе и значении этих связей достоверно не знаю, да думаю, что это и
не важно. Всё равно - какая бабушка ему ни ворожила и всё на милость
преложила.
Не умею тоже вам рассказать в точности, что над ним надо было учинить,
но знаю, что нужно было "вручить должнику с распискою" какую-то бумагу, и
вот этого-то никто - никакие лица никакого уряда - не могли сделать. К кому
старушка ни обратится, все ей в одном роде советуют:
- Ах, сударыня, и охота же вам! Бросьте лучше! Нам очень вас жаль, да
что делать, когда он никому не платит... Утешьтесь тем, что не вы первая, не
вы и последняя.
- Батюшки мои, - отвечает старушка, - да какое же мне в этом утешение,
что не мне одной худо будет? Я бы, голубчики, гораздо лучше желала, чтобы и
мне и всем другим хорошо было.
- Ну, - отвечают, - чтоб всем-то хорошо - вы уж это оставьте, - это
специалисты выдумали, и это невозможно.
А та, в простоте своей, пристаёт:
- Почему же невозможно? У него состояние во всяком случае больше, чем
он всем нам должен, и пусть он должное отдаст, а ему ещё много останется.
- Э, сударыня, у кого "много", тем никогда много не бывает, а им всегда
недостаточно, но главное дело в том, что он платить не привык, и если очень
докучать станете - может вам неприятность сделать.
- Какую неприятность?
- Ну, что вам расспрашивать: гуляйте лучше тихонько по Невскому
проспекту, а то вдруг уедете.
- Ну, извините, - говорит старушка, - я вам не поверю: он замотался, но
человек хороший.
- Да, - отвечают, - конечно, он барин хороший, но только дурной
платить; а если кто этим занялся, тот и всё дурное сделает.
- Ну, так тогда употребите меры.
- Да вот тут-то, - отвечают, - и точка с запятою: мы не можем против
всех "употреблять меры". Зачем с такими знались.
- Какая же разница?
А вопрошаемые на неё только посмотрят да отвернутся или даже предложат
идти высшим жаловаться.
Ходила она и к высшим. Там и доступ труднее и разговору меньше, да и
отвлечённее.
Говорят: "Да где он? о нём доносят, что его нет!"
- Помилуйте, - плачет старушка, - да я его всякий день на улице вижу -
он в своём доме живет.
- Это вовсе и не его дом. У него нет дома: это дом его жены.
- Ведь это всё равно: муж и жена - одна сатана.
- Да это вы так судите, но закон судит иначе. Жена на него тоже счёты
предъявляла и жаловалась суду, и он у неё не значится... Он, чёрт его знает,
он всем нам надоел, - и зачем вы ему деньги давали! Когда он в Петербурге
бывает - он прописывается где-то в меблированных комнатах, но там не живет.
А если вы думаете, что мы его защищаем или нам его жалко, то вы очень
ошибаетесь: ищите его, поймайте, - это ваше дело, - тогда ему "вручат".
Утешительнее этого старушка ни на каких высотах ничего не добилась, и,
по провинциальной подозрительности, стала шептать, будто всё это "оттого,
что сухая ложка рот дерёт".
- Что ты, - говорит, - мне не уверяй, а я вижу, что всё оно от того же
самого движет, что надо смазать.
Пошла она "мазать" и пришла ещё более огорчённая. Говорит, что "прямо с
целой тысячи начала", то есть обещала тысячу рублей из взысканных денег, но
её и слушать не хотели, а когда она, благоразумно прибавляя, насулила до
трёх тысяч, то её даже попросили выйти.
- Трёх тысяч не берут за то только, чтобы бумажку вручить! Ведь это что
же такое?.. Нет, прежде лучше было.
- Ну, тоже, - напоминаю ей, - забыли вы, верно, как тогда хорошо шло:
кто больше дал, тот и прав был.
- Это, - отвечает, - твоя совершенная правда, но только между
старинными чиновниками бывали отчаянные доки. Бывало, его спросишь: "Можно
ли?" - а он отвечает: "В России невозможности нет", и вдруг выдумку выдумает
и сделает. Вот мне и теперь один такой объявился и пристаёт ко мне, да не
знаю: верить или нет? Мы с ним вместе в Мариинском пассаже у саечника
Василья обедаем, потому что я ведь теперь экономлю и над каждым грошем
трясусь - горячего уже давно не ем, всё на дело берегу, а он, верно, тоже по
бедности или питущий... но преубедительно говорит: "дайте мне пятьсот рублей
- я вручу". Как ты об этом думаешь?
- Голубушка моя, - отвечаю ей, - уверяю вас, что вы меня своим горем
очень трогаете, но я и своих-то дел вести не умею и решительно ничего не
могу вам посоветовать. Расспросили бы вы по крайней мере о нём кого-нибудь:
кто он такой и кто за него поручиться может?
- Да уж я саечника расспрашивала, только он ничего не знает. "Так,
говорит, надо думать, или купец притишил торговлю, или подупавший из
каких-нибудь своих благородий".
- Ну, самого его прямо спросите.
- Спрашивала - кто он такой и какой на нём чин? "Это, говорит, в нашем
обществе рассказывать совсем лишнее и не принято; называйте меня Иван
Иваныч, а чин на мне из четырнадцати овчин, - какую захочу, ту вверх шерстью
и выворочу.
- Ну вот видите, - это, выходит, совсем какая-то тёмная личность.
- Да, тёмная... "Чин из четырнадцати овчин" - это я понимаю, так как я
сама за чиновником была. Это значит, что он четырнадцатого класса. А насчет
имени и рекомендаций прямо объявляет, что "насчет рекомендаций, говорит, я
ими пренебрегаю и у меня их нет, а я гениальные мысли в своем лбу имею и
знаю достойных людей, которые всякий мой план готовы привести за триста
рублей в исполнение".
"Почему же, батюшка, непременно триста?"
"А так - уж это у нас такой прификс,
Рейтинг произведения:
4.6 из 5
4.6 из 5
Старый гений
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Несколько лет назад в Петербург приехала маленькая старушка-помещица, у
которой было, по её словам, "вопиющее дело". Дело это заключалось в том, что
она по своей сердечной доброте и простоте, чисто из одного участия, выручила
из беды одного великосветского франта, - заложив для него свой домик,
составлявший всё достояние старушки и её недвижимой, увечной дочери да
внучки. Дом был заложен в пятнадцати тысячах, которые франт полностию взял,
с обязательством уплатить в самый короткий срок.
Добрая старушка этому верила, да и не мудрено было верить, потому что
должник принадлежал к одной из лучших фамилий, имел перед собою блестящую
карьеру и получал хорошие доходы с имений и хорошее жалованье по службе.
Денежные затруднения, из которых старушка его выручила, были последствием
какого-то мимолетного увлечения или неосторожности за картами в дворянском
клубе, что поправить ему было, конечно, очень легко, - "лишь бы только
доехать до Петербурга".
Старушка знавала когда-то мать этого господина и, во имя старой
приязни, помогла ему; он благополучно уехал в Питер, а затем, разумеется,
началась довольно обыкновенная в подобных случаях игра в кошку и мышку.
Приходят сроки, старушка напоминает о себе письмами - сначала самыми
мягкими, потом немножко пожёстче, а наконец, и бранится - намекает, что "это
нечестно", но должник её был зверь травленый и всё равно ни на какие её
письма не отвечал. А между тем время уходит, приближается срок закладной - и
перед бедной женщиной, которая уповала дожить свой век в своём домишке,
вдруг разверзается страшная перспектива холода и голода с увечной дочерью и
маленькою внучкою.
Старушка в отчаянии поручила свою больную и ребёнка доброй соседке, а
сама собрала кое-какие крохи и полетела в Петербург "хлопотать".
Хлопоты её вначале были очень успешны: адвокат ей встретился участливый
и милостивый, и в суде ей решение вышло скорое и благоприятное, но как дошло
дело до исполнения - тут и пошла закорюка, да такая, что и ума к ней
приложить было невозможно. Не то, чтобы полиция или иные какие пристава
должнику мирволили - говорят, что тот им самим давно надоел и что они все
старушку очень жалеют и рады ей помочь, да не смеют... Было у него какое-то
такое могущественное родство или свойство, что нельзя было его приструнить,
как всякого иного грешника.
О силе и значении этих связей достоверно не знаю, да думаю, что это и
не важно. Всё равно - какая бабушка ему ни ворожила и всё на милость
преложила.
Не умею тоже вам рассказать в точности, что над ним надо было учинить,
но знаю, что нужно было "вручить должнику с распискою" какую-то бумагу, и
вот этого-то никто - никакие лица никакого уряда - не могли сделать. К кому
старушка ни обратится, все ей в одном роде советуют:
- Ах, сударыня, и охота же вам! Бросьте лучше! Нам очень вас жаль, да
что делать, когда он никому не платит... Утешьтесь тем, что не вы первая, не
вы и последняя.
- Батюшки мои, - отвечает старушка, - да какое же мне в этом утешение,
что не мне одной худо будет? Я бы, голубчики, гораздо лучше желала, чтобы и
мне и всем другим хорошо было.
- Ну, - отвечают, - чтоб всем-то хорошо - вы уж это оставьте, - это
специалисты выдумали, и это невозможно.
А та, в простоте своей, пристаёт:
- Почему же невозможно? У него состояние во всяком случае больше, чем
он всем нам должен, и пусть он должное отдаст, а ему ещё много останется.
- Э, сударыня, у кого "много", тем никогда много не бывает, а им всегда
недостаточно, но главное дело в том, что он платить не привык, и если очень
докучать станете - может вам неприятность сделать.
- Какую неприятность?
- Ну, что вам расспрашивать: гуляйте лучше тихонько по Невскому
проспекту, а то вдруг уедете.
- Ну, извините, - говорит старушка, - я вам не поверю: он замотался, но
человек хороший.
- Да, - отвечают, - конечно, он барин хороший, но только дурной
платить; а если кто этим занялся, тот и всё дурное сделает.
- Ну, так тогда употребите меры.
- Да вот тут-то, - отвечают, - и точка с запятою: мы не можем против
всех "употреблять меры". Зачем с такими знались.
- Какая же разница?
А вопрошаемые на неё только посмотрят да отвернутся или даже предложат
идти высшим жаловаться.
Ходила она и к высшим. Там и доступ труднее и разговору меньше, да и
отвлечённее.
Говорят: "Да где он? о нём доносят, что его нет!"
- Помилуйте, - плачет старушка, - да я его всякий день на улице вижу -
он в своём доме живет.
- Это вовсе и не его дом. У него нет дома: это дом его жены.
- Ведь это всё равно: муж и жена - одна сатана.
- Да это вы так судите, но закон судит иначе. Жена на него тоже счёты
предъявляла и жаловалась суду, и он у неё не значится... Он, чёрт его знает,
он всем нам надоел, - и зачем вы ему деньги давали! Когда он в Петербурге
бывает - он прописывается где-то в меблированных комнатах, но там не живет.
А если вы думаете, что мы его защищаем или нам его жалко, то вы очень
ошибаетесь: ищите его, поймайте, - это ваше дело, - тогда ему "вручат".
Утешительнее этого старушка ни на каких высотах ничего не добилась, и,
по провинциальной подозрительности, стала шептать, будто всё это "оттого,
что сухая ложка рот дерёт".
- Что ты, - говорит, - мне не уверяй, а я вижу, что всё оно от того же
самого движет, что надо смазать.
Пошла она "мазать" и пришла ещё более огорчённая. Говорит, что "прямо с
целой тысячи начала", то есть обещала тысячу рублей из взысканных денег, но
её и слушать не хотели, а когда она, благоразумно прибавляя, насулила до
трёх тысяч, то её даже попросили выйти.
- Трёх тысяч не берут за то только, чтобы бумажку вручить! Ведь это что
же такое?.. Нет, прежде лучше было.
- Ну, тоже, - напоминаю ей, - забыли вы, верно, как тогда хорошо шло:
кто больше дал, тот и прав был.
- Это, - отвечает, - твоя совершенная правда, но только между
старинными чиновниками бывали отчаянные доки. Бывало, его спросишь: "Можно
ли?" - а он отвечает: "В России невозможности нет", и вдруг выдумку выдумает
и сделает. Вот мне и теперь один такой объявился и пристаёт ко мне, да не
знаю: верить или нет? Мы с ним вместе в Мариинском пассаже у саечника
Василья обедаем, потому что я ведь теперь экономлю и над каждым грошем
трясусь - горячего уже давно не ем, всё на дело берегу, а он, верно, тоже по
бедности или питущий... но преубедительно говорит: "дайте мне пятьсот рублей
- я вручу". Как ты об этом думаешь?
- Голубушка моя, - отвечаю ей, - уверяю вас, что вы меня своим горем
очень трогаете, но я и своих-то дел вести не умею и решительно ничего не
могу вам посоветовать. Расспросили бы вы по крайней мере о нём кого-нибудь:
кто он такой и кто за него поручиться может?
- Да уж я саечника расспрашивала, только он ничего не знает. "Так,
говорит, надо думать, или купец притишил торговлю, или подупавший из
каких-нибудь своих благородий".
- Ну, самого его прямо спросите.
- Спрашивала - кто он такой и какой на нём чин? "Это, говорит, в нашем
обществе рассказывать совсем лишнее и не принято; называйте меня Иван
Иваныч, а чин на мне из четырнадцати овчин, - какую захочу, ту вверх шерстью
и выворочу.
- Ну вот видите, - это, выходит, совсем какая-то тёмная личность.
- Да, тёмная... "Чин из четырнадцати овчин" - это я понимаю, так как я
сама за чиновником была. Это значит, что он четырнадцатого класса. А насчет
имени и рекомендаций прямо объявляет, что "насчет рекомендаций, говорит, я
ими пренебрегаю и у меня их нет, а я гениальные мысли в своем лбу имею и
знаю достойных людей, которые всякий мой план готовы привести за триста
рублей в исполнение".
"Почему же, батюшка, непременно триста?"
"А так - уж это у нас такой прификс,
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Антука
2. Томленье духа
3. Брамадата и Радован
4. Справедливый человек
5. Пустоплясы
6. Дух госпожи Жанлис
7. Алексей Петрович Ермолов (Биографический очерк)
8. Привидение в Инженерном замке
9. Расточитель
10. Пигмей
Лесков Николай
1. Антука
2. Томленье духа
3. Брамадата и Радован
4. Справедливый человек
5. Пустоплясы
6. Дух госпожи Жанлис
7. Алексей Петрович Ермолов (Биографический очерк)
8. Привидение в Инженерном замке
9. Расточитель
10. Пигмей
