Жемчужное ожерелье

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В одном образованном семействе сидели за чаем друзья и говорили о
литературе - о вымысле, о фабуле. Сожалели, отчего все это у нас беднеет и
бледнеет. Я припомнил и рассказал одно характерное замечание покойного
Писемского, который говорил, будто усматриваемое литературное оскудение
прежде всего связано с размножением железных дорог, которые очень полезны
торговле, но для художественной литературы вредны.
"Теперь человек проезжает много, но скоро и безобидно, - говорил
Писемский и оттого у него никаких сильных впечатлений не набирается, и
наблюдать ему нечего и некогда, - все скользит. Оттого и бедно. А бывало,
как едешь из Москвы в Кострому "на долгих", в общем тарантасе или "на
сдаточных", - да и ямщик-то тебе попадет подлец, да и соседи нахалы, да и
постоялый дворник шельма, а "куфарка" у него неопрятище, - так ведь сколько
разнообразия насмотришься. А еще как сердце не вытерпит, - изловишь
какую-нибудь гадость во щах да эту "куфарку" обругаешь, а она тебя на ответ
- вдесятеро иссрамит, так от впечатлений-то просто и не отделаешься. И
стоят они в тебе густо, точно суточная каша преет, - ну, разумеется, густо
и в сочинении выходило; а нынче все это по железнодорожному - бери тарелку,
не спрашивай; ешь - пожевать некогда; динь-динь-динь и готово: опять едешь,
и только всех у тебя впечатлений, что лакей сдачей тебя обсчитал, а
обругаться с ним в свое удовольствие уже и некогда".
Один гость на это заметил, что Писемский оригинален, но неправ, и
привел в пример Диккенса, который писал в стране, где очень быстро ездят,
однако же видел и наблюдал много, и фабулы его рассказов не страдают
скудостию содержания.
- Исключение составляют разве только одни его святочные рассказы. И
они, конечно, прекрасны, но в них есть однообразие; однако в этом винить
автора нельзя, потому что это такой род литературы, в котором писатель
чувствует себя невольником слишком тесной и правильно ограниченной формы.
От святочного рассказа непременно требуется, чтобы он был приурочен к
событиям святочного вечера - от Рождества до Крещенья, чтобы он был
сколько-нибудь фантастичен, имел какую-нибудь мораль, хоть вроде
опровержения вредного предрассудка, и наконец - чтобы он оканчивался
непременно весело. В жизни таких событий бывает немного, и потому автор
неволит себя выдумывать и сочинять фабулу, подходящую к программе. А через
это в святочных рассказах и замечается большая деланность и однообразие.
- Ну, я не совсем с вами согласен, - отвечал третий гость, почтенный
человек, который часто умел сказать слово кстати. Потому нам всем и
захотелось его слушать.
- Я думаю, - продолжал он, - что и святочный рассказ, находясь во всех
его рамках, все-таки может видоизменяться и представлять любопытное
разнообразие, отражая в себе и свое время и нравы.
- Но чем же вы можете доказать ваше мнение? Чтобы оно было
убедительно, надо, чтобы вы нам показали такое событие из современной жизни
русского общества, где отразился бы и век и современный человек, и между
тем все бы это отвечало форме и программе святочного рассказа, то есть было
бы и слегка фантастично, и искореняло бы какой-нибудь предрассудок, и имело
бы не грустное, а веселое окончание.
- А что же? - я могу вам представить такой рассказ, если хотите.
- Сделайте одолжение! Но только помните, что он должен быть истинное
происшествие!
- О, будьте уверены, - я расскажу вам происшествие самое истиннейшее,
и притом о лицах мне очень дорогих и близких. Дело касается моего родного
брата, который, как вам, вероятно, известно, хорошо служит и пользуется
вполне им заслуженною доброю репутациею.
Все подтвердили, что это правда, и многие добавили, что брат
рассказчика действительно достойный и прекрасный человек.
- Да, - отвечал тот, - вот я и поведу речь об этом, как вы говорите,
прекрасном человеке.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Назад тому три года брат приехал ко мне на святки из провинции, где он
тогда служил, и точно его какая муха укусила - приступил ко мне и к моей
жене с неотступною просьбою: "Жените меня".
Мы сначала думали, что он шутит, но он серьезно и не с коротким
пристает: "Жените, сделайте милость! Спасите меня от невыносимой скуки
одиночества! Опостылела холостая жизнь, надоели сплетни и вздоры провинции,
- хочу иметь свой очаг, хочу сидеть вечером с дорогою женою у своей лампы.
Жените!"
- Ну да постой же, - говорим, - все это прекрасно и пусть будет
по-твоему, - Господь тебя благослови, - женись, но ведь надобно же время,
надо иметь в виду хорошую девушку, которая бы пришлась тебе по сердцу и
чтобы ты тоже нашел у нее к себе расположение. На все это надо время.
А он отвечает:
- Что же - времени довольно: две недели святок венчаться нельзя, - вы
меня в это время сосватайте, а на Крещенье вечерком мы обвенчаемся и уедем.
- Э, - говорю, - да ты, любезный мой, должно быть немножко с ума сошел
от скуки. (Слова "психопат" тогда еще не было у нас в употреблении.) Мне, -
говорю, - с тобой дурачиться некогда, я сейчас в суд на службу иду, а ты
вот тут оставайся с моей женою и фантазируй.
Думал, что все это, разумеется, пустяки или, по крайней мере, что это
затея очень далекая от исполнения, а между тем возвращаюсь к обеду домой и
вижу, что у них уже дело созрело.
Жена говорит мне:
- У нас была Машенька Васильева, просила меня съездить с нею выбрать
ей платье, и пока я одевалась, они (то есть брат мой и эта девица) посидели
за чаем, и брат говорит: "Вот прекрасная девушка! Что там еще много
выбирать - жените меня на ней!"
Я отвечаю жене:
- Теперь я вижу, что брат в самом деле одурел.
- Нет, позволь, - отвечает жена, - отчего же это непременно "одурел"?
Зачем же отрицать то, что ты сам всегда уважал?
- Что это такое я уважал?
- Безотчетные симпатии, влечения сердца.
- Ну, - говорю, - матушка, меня на это не подденешь. Все это хорошо
вовремя и кстати, хорошо, когда эти влечения вытекают из чего-нибудь ясно
сознанного, из признания видимых превосходств души и сердца, а это - что
такое... в одну минуту увидел и готов обрешетиться на всю жизнь.
- Да, а ты что же имеешь против Машеньки? - она именно такая и есть,
как ты говоришь, - девушка ясного ума, благородного характера и прекрасного
и верного сердца. Притом и он ей очень понравился.
- Как! - воскликнул я, - так это ты уж и с ее стороны успела
заручиться признанием?
- Признание, - отвечает, - не признание, а разве это не видно? Любовь
ведь - это по нашему женскому ведомству, - мы ее замечаем и видим в самом
зародыше.
- Вы, - говорю, - все очень противные свахи: вам бы только кого-нибудь
женить, а там что из этого выйдет - это до вас не касается. Побойся
последствий твоего легкомыслия.
- А я ничего, - говорит, - не боюсь, потому что я их обоих знаю, и
знаю, что брат твой - прекрасный человек и Маша - премилая девушка, и они
как дали слово заботиться о счастье друг друга, так это и исполнят.
- Как! - закричал я, себя не помня, - они уже и слово друг другу дали?
- Да, - отвечает жена, - это было пока иносказательно, но понятно. Их
вкусы и стремления сходятся, и я вечером поеду с твоим братом к ним, - он,
наверно, понравится старикам, и потом...
- Что же, что потом?
- Потом - пускай как знают; ты только не мешайся.
- Хорошо, - говорю, - хорошо, - очень рад в подобную глупость не
мешаться.
- Глупости никакой не будет.
- Прекрасно.
- А будет все очень хорошо: они будут счастливы!
- Очень рад! Только не мешает, - говорю, - моему братцу и тебе знать и
помнить, что отец Машеньки всем известный богатый сквалыжник.
- Что же из этого? Я этого, к сожалению, и не могу оспаривать, но это
нимало не мешает Машеньке быть прекрасною девушкой,