Продукт природы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В течение моей жизни мне привелось видеть, как двигаются с места на
место переселенцы и что с ними при этом иногда происходит. Расскажу здесь
один маленький случай, который остался у меня на всю жизнь в памяти. Дело
было незадолго до уничтожения крепостного права. Ходили уже надежные слухи
об "освобождении", но тем не менее купля и продажа людей еще производилась
свободно. Пользуясь этим, некоторые именитые лица совершали тогда большие
заселения принадлежавших им степных мест крестьянами, купленными на вывод из
серединных губерний.
У меня был родственник, муж моей тетки, обруселый англичанин. Он был
человек недюжинный и в одном отношении предупредил даже на сорок лет этику
"Крейцеровой сонаты". Опасаясь, чтобы на него при выборе жены не
подействовали подкупающим образом "луна, джерси и нашлепка", он отважился
выбирать себе невесту в будничной простоте и для того объехал соседние
дворянские дома, нарядившись "молодцом" при разносчике. Таким образом он
увидал всех барышень в их будничном уборе и, собрав о них сведения от
прислуги, сделал брачное предложение моей тетушке, которая имела прелестный
характер. Вообще о нем говорили, что он - практик. Он управлял огромными
имениями очень важного лица и, между прочим, имел своею обязанностью
заселять степи: образовывать на них новые деревни и заводить там правильное
полевое хозяйство. Людей, которых вели сюда, скупали на вывод у разных
помещиков в губерниях Орловской и Курской, отчего "сводные люди" делились на
два народа: "народ орловский" и "народ курский". "Орловский народ" считался
"пошельмоватее", а куряне - "ведомые кметы" - подразумевались якобы
"подурасливее".
Переселяли людей в степи тогда большими партиями. Сколько я помню в мои
детские годы, в наших местах "сбивали народ", то есть совокупляли партии
людей на вывод два раза, и в оба эти раза по деревням стоял стон, а на
выводных людей жалко было смотреть, хотя между ними немало было и таких,
которые не унывали, а говорили, будто им "все равно - хуже не будет". В
сводных дворах шла распродажа овец, телок, сох, борон и саней, - причем
между бабами сцены "навечной разлуки" были раздирающие.
Один раз из нашего городишка было отправлено на подводах, кажется,
около двухсот душ, и многие из выведенных мужиков вскоре же прибежали назад
и стали прятаться в пустых овинах и в конопляниках. Когда их ловили - они
рассказывали, что "ушли от вши и от вредных вод". Их отсылали в стан и
секли. Кроме отбегателей, многие в дороге заболевали: их некоторое время
тащили на подводах, а потом "отставляли" где попало; худые заморенные клячи
в обозах падали, сбруя рвалась, колеса ломались, и вообще было много
несчастья. Второй раз вывод людей из наших мест был еще неудачнее: между
ними начался страшный "гнетучий понос", или "жиленье животами", - заболевших
пришлось держать по дороге на квартирах и в землянках целую зиму. Половина
людей перемерла, и убытки были большие, а потому в третий раз, о котором я
буду рассказывать, придумали отправить партию на судах, или, как тогда
говорили, на "стругах", по Оке и Волге.
Партия была сборная с разных мест Орловской и Курской губерний, все от
дворян мелкопоместных. В числе переселяемых крестьян были и дворовые и
деревенские мужики. У дворовых не было ни скота, ни собственных телег. Они
были довезены до пристани каким-то мне неизвестным способом и там посажены
на барки. С некоторыми крестьянами были телеги и сохи: все это было
погружено, или, лучше сказать, нагромождено, на барки, и семьи помещались и
на телегах и под телегами. С некоторыми, мне помнится, были куры и на одной
барке две или три овцы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я тогда был еще очень молодой мальчик и не знал, к чему себя
определить. То мне хотелось учиться наукам, то живописи, а родные желали,
чтобы я шел служить. По их мнению, это выходило "всегда надежнее". Мне и
хотелось и не хотелось служить: я знал, что на службе хорошо, но был уже
немножко подпорчен фантазиями; я читал "Горе от ума", и все военные мне
представлялись Скалозубами, а штатские - Молчалиными, и ни те, ни другие мне
не нравились. По характеру моему мне нравилось какое-нибудь живое дело, и я
рассказал это моей тетке, а та передала своему мужу. Англичанин стал мне
советовать, чтобы я не начинал никакой казенной службы, а лучше приспособил
бы себя к хозяйственным делам. Для того же, чтобы заохотить меня к этому, он
сказал мне:
- Вот мы теперь переселяем партию крестьян, а граф недоволен тем, как
их водят. Люди, которые водят наших переселенцев, по мнению графа (его
принципала), все очень грубы, и я с ним отчасти согласен. Это непрактично.
Пускай это - продукт природы, но ведь и природа может мстить за себя:
ожесточать народ и доводить его до ужаса и уныния никогда не надо, хотя,
однако, совсем добрые и мягкосердые вожди тоже не годятся. Это уже доказано
опытом: мягкосердому мужик сейчас на шею сядет и лаптем его толкать начнет.
Нужны Пизарро, и у меня есть такой Пизарро, какого мне надобно. При них
командиром идет очень надежный человек, из здешних орловских, называется
Петр Семенов: умный мужик, но тиран. С ним сын его, тоже преспособный и тоже
аспид: мужичонки у них пищат. Без таких, как Петр Семенов, однако нельзя:
ведь идет целая орда, а с ордою и надо меры ордынские; но век такой, что
надо немножко и цивилизации подпустить, - надо одною рукою карать, а другою
- миловать. Вот я и хотел бы испробовать этакую маленькую конституционную
затею, чтобы один казнил, а другой миловал. Отправляйся-ка ты с ними, и
вникай, и Петру распоряжаться не мешай, но облегчай, что возможно. Я тебе
дам главную доверенность с правом делать всякие амнистии. Я согласился.
- Вот и прекрасно! Официальное значение твое будет высоко над Петром,
но ты, однако, смотри - не испорть дело: царствуй, но не управляй. Пусть на
Петра жалуются, а ты только милуй.
В Орле я познакомился с нашим Пизарро. Это был черный кудрявый мужик
лет сорока восьми или пятидесяти, мускулистый, сильный, живой, с черными
огненными глазами, черными сросшимися над носом бровями, курносым носом и
маленькой черной окладистой бородой. Выражение лица у него было сильное,
смелое, решительное и довольно жестокое. При нем находился в помощниках сын
его Дороша - молодец лет двадцати двух или трех, чрезвычайно похожий на
своего отца.
Дядя мой отрекомендовал меня Петру Семенову и просил его учить меня, а
мне сказал, чтобы я жил с ним в ладах и чтобы мы довели благополучно
порученный нам "продукт природы".
Дядя был в прекрасном настроении и говорил приятные слова, на которые
Пизарро отвечал в ласковом тоне, но с неуловимым букетом иронии и
вероломства. Дядя рассуждал, что русский мужик - самый выносливый продукт
природы, что он не избалован и путина его не может замучить.
- Пусть только было бы чем ему напихать брюхо, чтобы в пустом брюхе не
щелкало, а то он тысячи верст отмахает, как котильон протанцует.
И Петру Семенову это слово понравилось: он улыбнулся одними углами рта
и подтвердил:
- Так-с точно: котыльоном и докатимся.
- Катитесь, - отвечал дядя, - катитесь! И в излишнем, может быть,
умилении он не заметили злобы Пизарро и, вне своего обычая, поблагословил
нас рукою.
- Оберегайте продукт и катитесь котильоном! Перевозимые крестьяне в это
время уже были "посажены на струга", и самой тяжелой процессии - посадки, я
не видел. Рассказывали мне, будто происходили раздирающие сцены - особенно
когда выведенные крестьяне прощались со сватами и соседями: многие будто бы
"хотели бунтовать", но Петр Семенов предупредил бунт: он послал Дорошу в
полицию; и оттуда подоспели "три полицейские казака с пикою", и все
кончилось: "продукт природы" был погружен, и барку тотчас же отчалили от
берега и остановили посередине реки" Тем прощанье "продукта" и кончилось.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Петр Семенов возил меня показывать,