→ → Лесков Николай → Чертогон
Это обряд, который можно видеть только в одной Москве, и притом не
иначе как при особом счастии и протекции.
Я видел чертогон с начала до конца благодаря одному счастливому
стечению обстоятельств и хочу это записать для настоящих знатоков и
любителей серьезного и величественного в национальном вкусе.
Хотя я с одного бока дворянин, но с другого близок к "народу": мать моя
из купеческого звания. Она выходила замуж из очень богатого дома, но вышла
уходом, по любви к моему родителю. Покойник был молодец по женской части и
что намечал, того и достигал. Так ему удалось и с мамашей, но только за эту
ловкость матушкины старики ничего ей не дали, кроме, разумеется, гардеробу,
постелей и божьего милосердия, которые были получены вместе с прощением и
родительским благословением, навеки нерушимым. Жили мои старики в Орле, жили
нуждно, но гордо, у богатых материных родных ничего не просили, да и
сношений с ними не имели. Однако, когда мне пришлось ехать в университет,
матушка стала говорить:
- Пожалуйста, сходи к дяде Илье Федосеевичу и от меня ему поклонись.
Это не унижение, а старших родных уважать должно, - а он мой брат, и к тому
благочестив и большой вес в Москве имеет. Он при всех встречах всегда
хлеб-соль подает... всегда впереди, прочих стоит с блюдом или с образом... и
у генерал-губернатора с митрополитом принят... Он тебя может хорошему
наставить.
А я хотя в то время, изучив Филаретов катехизис, в бога не верил, но
матушку любил, и думаю себе раз: "Вот я уже около года в Москве и до сих пор
материной воли не исполнил; пойду-ка я немедленно к дяде Илье Федосеичу,
повидаюсь - снесу ему материн поклон и взаправду погляжу, чему он меня
научит".
По привычке детства я был к старшим почтителен - особенно к таким,
которые известны и митрополиту и губернаторам.
Восстав, почистился щеточкой и пошел к дяде Илье Федосеичу.
Было так часов около шести вечера. Погода стояла теплая, мягкая и
сероватая - словом, очень хорошо. Дом дяди известен, - один из первых домов
в Москве, - все его знают. Только я никогда в нем не был и дядю никогда не
видал, даже издали.
Иду, однако, смело, рассуждая: примет - хорошо, а не примет - не надо.
Прихожу на двор; у подъезда стоят кони-львы, сами вороные, а гривы
рассыпные, шерсть как дорогой атлас лоснится, а заложены в коляску.
Я взошел на крыльцо и говорю: так и так-я племянник, студент, прошу
доложить Илье Федосеичу. А люди отвечают:
- Они сами сейчас сходят - едут кататься.
Показывается очень простая фигура, русская, но довольно величественная,
- в глазах с матушкой есть сходство, но выражение иное, что называется -
солидный мужчина.
Отрекомендовался ему; он выслушал молча, тихо руку подал и говорит:
- Садись, проедемся.
Я было хотел отказаться, но как-то замялся и сел.
- В парк! - велел он.
Львы сразу приняли и понеслись, только задок коляски подпрыгивает, а
как за город выехали, еще шибче помчали.
Сидим, ни слова не говорим, только вижу, как дядя себе цилиндр краем в
самый лоб врезал, и на лице у него этакая что называется плюмса, как бывает
от скуки.
Туда-сюда глядит и один раз на меня метнул глазом и ни с того ни с сего
проговорил:
- Совсем жисти нет.
Я не знал, что отвечать, и промолчал.
Опять едем, едем; думаю: куда это он меня завозит? и начинает мне
сдаваться, что я как будто попал в какую-то статью.
А дядя вдруг словно повершил что-то в уме и начинает отдавать кучеру
одно за другим приказания:
- Направо, налево. У "Яра" - стой!
Вижу, из ресторана много прислуги высыпало к нам, и все перед дядею
чуть не в три погибели гнутся, а он из коляски не шевелится и велел позвать
хозяина. Побежали. Является француз - тоже с большим почтением, а дядя не
шевелится: костью набалдашника палки о зубы постукивает и говорит:
- Сколько лишних людей есть?
- Человек до тридцати в гостиных, - отвечает француз, - да три кабинета
заняты.
- Всех вон!
- Очень хорошо.
- Теперь семь часов, - говорит, посмотрев на часы, дядя, - я в восемь
заеду. Будет готово?
- Нет, - отвечает, - в восемь трудно... у многих заказано... а к девяти
часам пожалуйте, во всем ресторане ни одного стороннего человека не будет.
- Хорошо.
- А что приготовить?
- Разумеется, эфиопов.
- А еще?
- Оркестр.
- Один?
- Нет, два лучше.
- За Рябыкой послать?
- Разумеется.
- Французских дам?
- Не надо их!
- Погреб?
- Вполне.
- По кухне?
- Карту!
Подали дневное menue. {Меню (франц.).}
Дядя посмотрел и, кажется, ничего не разобрал, а может быть, и не хотел
разбирать: пощелкал по бумажке палкою и говорит:
- Вот это все на сто особ.
И с этим свернул карточку и положил в кафтан.
Француз и рад и жмется:
- Я, - говорит, - не могу все подать на сто особ. Здесь есть вещи очень
дорогие, которых во всем ресторане всего только на пять-шесть порций.
- А я как же могу моих гостей рассортировывать? Кто что захочет,
всякому чтоб было. Понимаешь?
- Понимаю.
- А то, брат, тогда и Рябыка не подействует. Пошел!
Оставили ресторанщика с его лакеями у подъезда и покатили.
Тут я уже совершенно убедился, что попал не на свои рельсы, и
попробовал было попроститься, но дядя не слышал. Он был очень озабочен. Едем
и только то одного, то другого останавливаем.
- В девять часов к "Яру"! - говорит коротко каждому дядя. А люди,
которым он это сказывает, все почтенные такие, старцы, и все снимают шляпы и
так же коротко отвечают дяде:
- Твои гости, твои гости, Федосеич.
Таким порядком, не помню, сколько мы остановили, но я думаю, человек
двадцать, и как раз пришло девять часов, и мы опять подкатили к "Яру". Слуг
целая толпа высыпала навстречу и берут дядю под руки, а сам француз на
крыльце салфеткою пыль у него с панталон обил.
- Чисто? - спрашивает дядя.
- Один генерал, - говорит, - запоздал, очень просился в кабинете
кончить...
- Сейчас вон его!
- Он очень скоро кончит.
- Не хочу, - довольно я ему дал времени - теперь пусть идет на траву
доедать.
Не знаю, чем бы это кончилось, но в эту минуту генерал с двумя дамами
вышел, сел в коляску и уехал, а к подъезду один за другим разом начали
прибывать гости, приглашенные дядею в парк.
Ресторан был убран, чист и свободен от посетителей. Только в одной зале
сидел один великан, который встретил дядю молча и, ни слова ему не говоря,
взял у него из рук палку и куда-то ее спрятал.
Дядя отдал палку, нимало не противореча, и тут же передал великану
бумажник и портмоне.
Этот полуседой массивный великан был тот самый Рябыка, о котором при
мне дано было ресторатору непонятное приказание. Он был какой-то "детский
учитель", но и тут он тоже, очевидно, находился при какой-то особой
должности. Он был здесь столь же необходим, как цыгане, оркестр и весь
туалет, мгновенно явившийся в полном сборе. Я только не понимал, в чем роль
учителя, но это было еще рано для моей неопытности.
Ярко освещенный ресторан работал: музыка гремела, а цыгане расхаживали
и закусывали у буфета, дядя обозревал комнаты, сад, грот и галереи. Он везде
смотрел, "нет ли непринадлежащих", и рядом с ним безотлучно ходил учитель;
но когда они возвратились в главную гостиную, где все были в сборе, между
ними замечалась большая разница: поход на них действовал не одинаково:
учитель был трезв, как вышел, а дядя совершенно пьян.
Как это могло столь скоро произойти, - не знаю, но он был в отличном
настроении; сел на председательское место, и пошла писать столица.
Двери были заперты, и о всем мире сказано так: "что ни от них к нам, ни
от нас к ним перейти нельзя". Нас разлучала пропасть, - пропасть всего-вина,
яств, а главное - пропасть разгула,
Рейтинг произведения:
2.5 из 5
2.5 из 5
Чертогон
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Это обряд, который можно видеть только в одной Москве, и притом не
иначе как при особом счастии и протекции.
Я видел чертогон с начала до конца благодаря одному счастливому
стечению обстоятельств и хочу это записать для настоящих знатоков и
любителей серьезного и величественного в национальном вкусе.
Хотя я с одного бока дворянин, но с другого близок к "народу": мать моя
из купеческого звания. Она выходила замуж из очень богатого дома, но вышла
уходом, по любви к моему родителю. Покойник был молодец по женской части и
что намечал, того и достигал. Так ему удалось и с мамашей, но только за эту
ловкость матушкины старики ничего ей не дали, кроме, разумеется, гардеробу,
постелей и божьего милосердия, которые были получены вместе с прощением и
родительским благословением, навеки нерушимым. Жили мои старики в Орле, жили
нуждно, но гордо, у богатых материных родных ничего не просили, да и
сношений с ними не имели. Однако, когда мне пришлось ехать в университет,
матушка стала говорить:
- Пожалуйста, сходи к дяде Илье Федосеевичу и от меня ему поклонись.
Это не унижение, а старших родных уважать должно, - а он мой брат, и к тому
благочестив и большой вес в Москве имеет. Он при всех встречах всегда
хлеб-соль подает... всегда впереди, прочих стоит с блюдом или с образом... и
у генерал-губернатора с митрополитом принят... Он тебя может хорошему
наставить.
А я хотя в то время, изучив Филаретов катехизис, в бога не верил, но
матушку любил, и думаю себе раз: "Вот я уже около года в Москве и до сих пор
материной воли не исполнил; пойду-ка я немедленно к дяде Илье Федосеичу,
повидаюсь - снесу ему материн поклон и взаправду погляжу, чему он меня
научит".
По привычке детства я был к старшим почтителен - особенно к таким,
которые известны и митрополиту и губернаторам.
Восстав, почистился щеточкой и пошел к дяде Илье Федосеичу.
Было так часов около шести вечера. Погода стояла теплая, мягкая и
сероватая - словом, очень хорошо. Дом дяди известен, - один из первых домов
в Москве, - все его знают. Только я никогда в нем не был и дядю никогда не
видал, даже издали.
Иду, однако, смело, рассуждая: примет - хорошо, а не примет - не надо.
Прихожу на двор; у подъезда стоят кони-львы, сами вороные, а гривы
рассыпные, шерсть как дорогой атлас лоснится, а заложены в коляску.
Я взошел на крыльцо и говорю: так и так-я племянник, студент, прошу
доложить Илье Федосеичу. А люди отвечают:
- Они сами сейчас сходят - едут кататься.
Показывается очень простая фигура, русская, но довольно величественная,
- в глазах с матушкой есть сходство, но выражение иное, что называется -
солидный мужчина.
Отрекомендовался ему; он выслушал молча, тихо руку подал и говорит:
- Садись, проедемся.
Я было хотел отказаться, но как-то замялся и сел.
- В парк! - велел он.
Львы сразу приняли и понеслись, только задок коляски подпрыгивает, а
как за город выехали, еще шибче помчали.
Сидим, ни слова не говорим, только вижу, как дядя себе цилиндр краем в
самый лоб врезал, и на лице у него этакая что называется плюмса, как бывает
от скуки.
Туда-сюда глядит и один раз на меня метнул глазом и ни с того ни с сего
проговорил:
- Совсем жисти нет.
Я не знал, что отвечать, и промолчал.
Опять едем, едем; думаю: куда это он меня завозит? и начинает мне
сдаваться, что я как будто попал в какую-то статью.
А дядя вдруг словно повершил что-то в уме и начинает отдавать кучеру
одно за другим приказания:
- Направо, налево. У "Яра" - стой!
Вижу, из ресторана много прислуги высыпало к нам, и все перед дядею
чуть не в три погибели гнутся, а он из коляски не шевелится и велел позвать
хозяина. Побежали. Является француз - тоже с большим почтением, а дядя не
шевелится: костью набалдашника палки о зубы постукивает и говорит:
- Сколько лишних людей есть?
- Человек до тридцати в гостиных, - отвечает француз, - да три кабинета
заняты.
- Всех вон!
- Очень хорошо.
- Теперь семь часов, - говорит, посмотрев на часы, дядя, - я в восемь
заеду. Будет готово?
- Нет, - отвечает, - в восемь трудно... у многих заказано... а к девяти
часам пожалуйте, во всем ресторане ни одного стороннего человека не будет.
- Хорошо.
- А что приготовить?
- Разумеется, эфиопов.
- А еще?
- Оркестр.
- Один?
- Нет, два лучше.
- За Рябыкой послать?
- Разумеется.
- Французских дам?
- Не надо их!
- Погреб?
- Вполне.
- По кухне?
- Карту!
Подали дневное menue. {Меню (франц.).}
Дядя посмотрел и, кажется, ничего не разобрал, а может быть, и не хотел
разбирать: пощелкал по бумажке палкою и говорит:
- Вот это все на сто особ.
И с этим свернул карточку и положил в кафтан.
Француз и рад и жмется:
- Я, - говорит, - не могу все подать на сто особ. Здесь есть вещи очень
дорогие, которых во всем ресторане всего только на пять-шесть порций.
- А я как же могу моих гостей рассортировывать? Кто что захочет,
всякому чтоб было. Понимаешь?
- Понимаю.
- А то, брат, тогда и Рябыка не подействует. Пошел!
Оставили ресторанщика с его лакеями у подъезда и покатили.
Тут я уже совершенно убедился, что попал не на свои рельсы, и
попробовал было попроститься, но дядя не слышал. Он был очень озабочен. Едем
и только то одного, то другого останавливаем.
- В девять часов к "Яру"! - говорит коротко каждому дядя. А люди,
которым он это сказывает, все почтенные такие, старцы, и все снимают шляпы и
так же коротко отвечают дяде:
- Твои гости, твои гости, Федосеич.
Таким порядком, не помню, сколько мы остановили, но я думаю, человек
двадцать, и как раз пришло девять часов, и мы опять подкатили к "Яру". Слуг
целая толпа высыпала навстречу и берут дядю под руки, а сам француз на
крыльце салфеткою пыль у него с панталон обил.
- Чисто? - спрашивает дядя.
- Один генерал, - говорит, - запоздал, очень просился в кабинете
кончить...
- Сейчас вон его!
- Он очень скоро кончит.
- Не хочу, - довольно я ему дал времени - теперь пусть идет на траву
доедать.
Не знаю, чем бы это кончилось, но в эту минуту генерал с двумя дамами
вышел, сел в коляску и уехал, а к подъезду один за другим разом начали
прибывать гости, приглашенные дядею в парк.
Ресторан был убран, чист и свободен от посетителей. Только в одной зале
сидел один великан, который встретил дядю молча и, ни слова ему не говоря,
взял у него из рук палку и куда-то ее спрятал.
Дядя отдал палку, нимало не противореча, и тут же передал великану
бумажник и портмоне.
Этот полуседой массивный великан был тот самый Рябыка, о котором при
мне дано было ресторатору непонятное приказание. Он был какой-то "детский
учитель", но и тут он тоже, очевидно, находился при какой-то особой
должности. Он был здесь столь же необходим, как цыгане, оркестр и весь
туалет, мгновенно явившийся в полном сборе. Я только не понимал, в чем роль
учителя, но это было еще рано для моей неопытности.
Ярко освещенный ресторан работал: музыка гремела, а цыгане расхаживали
и закусывали у буфета, дядя обозревал комнаты, сад, грот и галереи. Он везде
смотрел, "нет ли непринадлежащих", и рядом с ним безотлучно ходил учитель;
но когда они возвратились в главную гостиную, где все были в сборе, между
ними замечалась большая разница: поход на них действовал не одинаково:
учитель был трезв, как вышел, а дядя совершенно пьян.
Как это могло столь скоро произойти, - не знаю, но он был в отличном
настроении; сел на председательское место, и пошла писать столица.
Двери были заперты, и о всем мире сказано так: "что ни от них к нам, ни
от нас к ним перейти нельзя". Нас разлучала пропасть, - пропасть всего-вина,
яств, а главное - пропасть разгула,
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Гора
2. Зверь
3. Епархиальный суд
4. Продукт природы
5. Райский змей
6. Скоморох Памфалон
7. Христос в гостях у мужика
8. Запечатленный ангел
9. Литератор-красавец
10. Сказание о Федоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине
Лесков Николай
1. Гора
2. Зверь
3. Епархиальный суд
4. Продукт природы
5. Райский змей
6. Скоморох Памфалон
7. Христос в гостях у мужика
8. Запечатленный ангел
9. Литератор-красавец
10. Сказание о Федоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине
