Жидовская кувырколлегия

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дело было на святках после больших еврейских погромов. События эти
служили повсеместно темою для живых и иногда очень странных разговоров на
одну и ту же тему: как нам быть с евреями? Куда их выпроводить, или кому
подарить, или самим их на свой лад переделать? Были охотники и дарить, и
выпроваживать, но самые практические из собеседников встречали в обоих этих
случаях неудобство и более склонялись к тому, что лучше евреев приспособить
к своим домашним надобностям - по преимуществу изнурительным, которые вели
бы род их на убыль.
- Но это вы, господа, задумываете что-то вроде "египетской работы", -
молвил некто из собеседников... - Будет ли это современно?
- На современность нам смотреть нечего, - отвечал другой: - мы живём
вне современности, но евреи прескверные строители, а наши инженеры и без
того гадко строят. А вот война... военное дело тоже убыточно, и чем нам лить
на полях битвы русскую кровь, гораздо бы лучше поливать землю кровью
жидовскою.
С этим согласились многие, но только послышались возражения, что евреи
ничего не стоят как воины, что они - трусы и им совсем чужды отвага и
храбрость.
А тут сидел один из заслуженных военных, который заметил, что и
храбрость, и отвагу в сердца жидов можно влить.
Все засмеялись, и кто-то заметил, что это до сих пор ещё никому не
удавалось.
Военный возразил:
- Напротив, удавалось, и притом с самым блестящим результатом.
- Когда же это и где?
- А это целая история, о которой я слышал от очень верного человека.
Мы попросили рассказать, и тот начал.
- В Киеве, в сороковых годах, жил некто полковник Стадников. Его многие
знали в местном высшем круге, образовавшемся из чиновного населения, и в
среде настоящего киевского аристократизма, каковым следует, без сомнения,
признавать "киевских старожилых мещан". Эти хранили тогда ещё воспоминания о
своих магдебургских правах и своих предках, выезжавших, в силу тех прав, на
днепровскую Иордань верхом на конях и с рушницами, которые они, по команде,
то вскидывали на плечо, то опускали "товстым кинцем до чобота!" Захудалые
потомки этой настоящей киевской знати именовали Стадникова "Штаниковым";
так, вероятно, на их вкус выходило больше "по-московски" или, просто, так
было легче для их мягкого и нежного произношения.
Стадников пользовался в городе хорошею репутациею и добрым
расположением; он был отличный стрелок и, как настоящий охотник, сам не ел
дичи, а всегда её раздаривал. Поэтому известная доля общества была даже
заинтересована в его охотничьих успехах. Кроме того, полковник был, что
называется, "приятный собеседник". Он уже довольно прожил на своём веку;
честно служил и храбро сражался; много видел умного и глупого и при случае
умел рассказать занимательную историйку.
В рассказах Стадников всегда держался короткого, так сказать,
лапидарного стиля, в котором прославился король баварский, но наивысшего
совершенства, по моему мнению, достиг Степан Александрович Хрулёв.
Стадников, впрочем, и с вида был похож на Хрулёва, да имел и некоторые
другие, сходные с ним, черты. Так, он, например, подобно Хрулёву, мог играть
в карты без сна и без отдыха по целой неделе. Соперников по этой
выносливости у него во всем Киеве не было ни одного, но были только два,
достойные его сил, партнёра. Один из них был просто иерей, а другой -
протоиерей. Первого из них звали Евфимием, а другого - Василием. Оба они
были люди предобрые и пользовались в городе большою известностью, а притом
обладали как замечательными силами физическими, так и дарами духовными. Но
при всём том полковник далеко превосходил их в выносливости и однажды до
того их спутал, что отец протоиереи, перейдя от карточного стола к
совершению утреннего служения, не вовремя позабылся и, вместо положенного
возгласа: "яко твоё царство", - возгласил причетнику: "пасс!"
Впрочем, в доброй компании, которая состояла из этих трёх милых людей,
не только делали, что играли: случалось, что они иногда отрывались от карт
для других занятий, например, закусывали и кое о чём говорили. Рассказывал,
впрочем, по преимуществу, более один Стадников и, как некоторые примечали,
он, будто бы, как рассказчик, не очень строго держался сухой правды, а
немного "расцвечал" свои повествования, или, как по-охотницки говорится,
немножко привирал, но ведь без этого и невозможно. Довольно того, что
полковник делал это так складно и ладно, что вводную неправду у него было
очень трудно отличать от действительной основы. Притом же Стадников был
неуступчив и переспорить его было невозможно. Рассказывали, будто полковник
победоносно выходил из всевозможных в этом роде затруднений до того, что его
никто никогда не останавливал и ему не возражали; да это и было бесполезно.
Один раз полковник ошибкой или по увлечению сказал, будто он имел где-то в
степях ордынских овец, у которых было по пуду в курдюке, а некто,
случившийся здесь, перехватил ещё более, что у его овец по пуду слишком...
Полковник только посмотрел на смельчака и спросил с состраданием:
- Да, но что же такое было в хвостах у ваших овец?
- Разумеется, сало, - отвечал собеседник.
- Ага, то-то и есть! А у моих был воск!
Тем и покончил. Разумеется, с таким человеком спорить было невозможно,
но слушать его приятно.
Говорить здесь любили о материях важных, и один раз тут при мне шла
замечательная речь о министрах и царедворцах, причем все тогдашние вельможи
были подвергаемы очень строгой критике; но вдруг усилием одного из иереев
был выдвинут и высокопревознесён Николай Семёнович Мордвинов, который "один
из всех" не взял денег с жидов и настоял на призыве евреев к военной службе,
наравне со всеми прочими податными людьми в русском государстве.
История эта, сколько помню, излагалась тогда таким образом.
Когда государь Николай Павлович обратил внимание на то, что жиды не
несут рекрутской повинности, и захотел обсудить это с своими советниками, то
жиды подкупили, будто, всех важных вельмож и согласились советовать
государю, что евреев нельзя брать в рекруты на том основании, что "они всю
армию перепортят". Но не могли жиды задарить только одного графа Мордвинова,
который был хоть и не богат, да честен, и держался насчёт жидов таких
мыслей, что если они живут на русской земле, то должны одинаково с русскими
нести все тягости и служить в военной службе. А что насчёт порчи армии, то
он этому не верил. Однако евреи всё-таки от своего не отказывались и не
теряли надежды сделаться как-нибудь с Мордвиновым: подкупить его или
погубить клеветою. Нашли они какого-то одного близкого графу бедного
родственника и склонили его за немалый дар, чтобы он упросил Мордвинова
принять их и выслушать всего только "два слова"; а своего слова он им мог ни
одного не сказать. Иначе, дали намек, что они всё равно, если не так, то
иначе графа остепенят.
Бедный родственник соблазнился, принял жидовские дары и говорит графу
Мордвинову:
- Так и так, вы меня при моей бедности можете осчастливить.
Граф спрашивает:
- Что же для этого надо сделать, какую неправду?
А бедный родственник отвечает:
- Никакой неправды не надо, а надо только, чтобы вы для меня два
жидовские слова выслушали и ни одного своего не сказали. Через это, -
говорит, - и вам собственный покой и интерес будет.
Граф подумал, улыбнулся и, как имел сердце очень доброе, то отвечал:
- Хорошо, так и быть, я для тебя это сделаю: два жидовские слова
выслушаю и ни одного своего не скажу.
Родственник побежал к жидам, чтобы их обрадовать, а они ему сейчас же
обещанный дар выдали настоящими золотыми лобанчиками, по два рубля семи
гривен за штуку, только не прямо из рук в руки кучкой дали, а каждый
лобанчик по столу, покрытому сукном, перешмыгнули, отчего с каждого золотого
на четвертак золотой пыли соскочило и в их пользу осталось.